Интервью с Германом Титовым – поэтом, архитектором, искусствоведом. Его стихи были переведены на английский, китайский, испанский и украинский языки. Родом из г. Сумы, с августа 2014-го года живет в Санкт-Петербурге.
ТГ-канал: https://t.me/titov_poetry
— Здравствуйте, Герман. Расскажите, пожалуйста, немного о себе.
— Я родился в городе Сумы в 1966 году, когда заканчивалась очередная волна украинизации. С раннего детства меня довольно плотно окружал украинский язык в самом официозном его изводе, при том, что в семье и вообще на улице все говорили по-русски, хотя и с малороссийским выговором (это на улице, конечно). А вывески в городе и вовсе все были на русском языке. В семнадцать лет я поступил на архитектурный факультет Харьковского инженерно-строительного института и переехал в Харьков на следующие тридцать лет своей жизни. Там, кстати, была ровно противоположная ситуация: вывески были на украинском, но абсолютно все жители говорили только по-русски. Я вырос и сформировался как личность в сфере южнорусской культуры, и она была на тот момент весьма интересна, о чём скажу чуть дальше. Когда, в одночасье, всё рухнуло, я буквально в том, в чём был, в 2014 году переехал в Петербург. И для меня это было, в сущности, репатриацией. Я вернулся туда, откуда мои предки пару веков назад уехали присоединять к России дикие, степные и безлюдные окраины. Круг замкнулся. Но и для меня, и фактически, все эти южные территории всегда были русскими, какой бы флаг не навязывали чиновники сверху. То есть, прямо отвечая на вопрос – всё это, конечно, та самая, единственная Родина, Россия, Русская земля.
— В Вашем стихотворении «Эмиграция» есть строка: «Люди бегут из страны, / И умирает страна». Что для Вас «умирает» в этот момент?
— Строка в этом стихотворении фиксирует тот факт, что страна (никогда, заметим, прежде не существовавшая), которую в 1991 году назвали Украиной, которая сформировалась как таковая году к двухтысячному, в 2014 году умерла, и умерла безвозвратно. Не то, чтобы я её очень уж любил, но в каком-то смысле она за пару десятилетий сформировала условную идентичность многих своих граждан. Строка, скорее всего, только фиксирует этот факт.
— В этом же стихотворении Вы пишете: «И горы двигает слово, / Когда прицельны слова». Может ли поэт своим словом повлиять на судьбу страны? Какова здесь ответственность поэта?
— Мне кажется, что ответственность поэта в данном случае максимальна. И дело не только в том, что он может, собственно, как и любой гражданин уйти добровольцем на фронт. Ответственность его связана с тем, что этот мир создан Словом, что он держится произволением Бога-Слова, и литератор, по моему мнению, не может не оглядываться на это, не мерять свою жизнь самой высшей мерой. Иначе зачем он вообще?
— В раннем стихотворении «Ту родину» Вы, кажется, говорите о родине как о личном внутреннем переживании. Изменилось ли это понимание в Ваших поздних, «донбасских» циклах?
— В этом смысле я имел в виду нашу общую советскую родину. В 1987-1991 году в среде образованных советских людей было приятно не то, чтобы не любить, а даже и презирать её. Но ведь другой реальной, не фантазийной родины у жителей Советского Союза не было, и быть не могло. О том и строка.
— В стихотворении «Прекрасней империи» (из одноименной книги 2021 года) Вы используете слово «империя». Что оно для Вас значит сегодня?
— Империя – наиболее рациональный и гуманный способ организации государственности на больших пространствах, в частности, на равнинах Северной Евразии. Опыт истории показывает, что государства, основанные на националистических идеях, проливают реки крови ради того, что любая подлинная империя решает, как бы между прочим, просто и эффективно. Бывшая Украина тому самый яркий, но, увы, не единственный пример.
— Война в Донбассе стала ключевой темой в Вашей поздней поэзии. Почему и что для Вас значит — Донбасс?
— Война в Донбассе для меня – ярчайший пример самоорганизации Русского мира, пример того, что люди русской культуры, где бы они ни жили, могут, иногда сами того не планируя сознательно, стать той точкой, той границей, от которой начинается возрождение, подлинное возрождение моей Родины, моей России.
— Вы обращаетесь к образам «гражданской войны» («Одесса», «Ангел гражданской войны»). Кто, по Вашему мнению, в ней с кем воюет? Это конфликт идей, народов или государств?
— В то время, когда писались эти строки, мне представлялось, что эта гражданская война разворачивается в пределах бывшей Украины (как сейчас нужно называть это криминальное образование, я, честно говоря, не знаю, но это точно не то, что когда-то было Украиной). Теперь я понимаю, что все эти события правильнее интерпретировать, как отложенную гражданскую войну СССР образца 1991 года. Гражданскую войну, где все относительно вменяемые силы общества сражаются с чудовищно опасным вирусом забывших себя, свой генезис, своё человеческое достоинство, а также и все моральные нормы безумцев. Креаклов, как их называли в 2011 году. Манкуртов, прежде бывших русскими людьми. Любопытно, что пропагандисты нынешней псевдо-украины в какой-то момент стали провозглашать тезис: «Усэ будэ Украйина». С Западной Европой на самом деле так и случилось, увы. Был такой термин – балканизация. «Украинизация» – в данном значении, не в смысле продвижения украинской идентичности, а в смысле полной потери исторической памяти и моральных принципов – навязывает себя нынешним европейским элитам с пугающей эффективностью. Такое нынешнее «украинство» — чрезвычайно опасный вирус, опасный именно для всей цивилизации. Надежда, как всегда, только на Россию.
— В «Ангеле гражданской войны» Вы создаете почти брутальный, антиромантический образ: «крыло под брезентом — охотничий нож». О каком патриотизме говорит этот ангел — о жертвенном, агрессивном, растерянном?
— И об агрессивном, и о растерянном, да. Но также и о единственно возможном подлинном патриотизме этих равнин – русском, цивилизационном. Он был почти забыт с насаждением казённого украинства. Но ведь русский патриотизм тотчас возродился в начале Русской весны, когда морок хотя бы отчасти, но развеялся. В тот момент патриотизм был, конечно, жертвенным. Именно из тех зёрен проросла вся нынешняя эпоха.
— Пронзительная строфа из «Луганска»: «Стреляет в русских людей / Когда-то русский пилот». Для Вас это — трагедия братоубийства или неизбежная логика истории?
— Мне кажется, в истории нет ничего неизбежного. А то, что кажется таковым – наши упущения, слабости и растерянные возможности. Упомянутый пилот мог быть русским и дальше – но Россия от него, как ни горько об этом говорить, в девяностые годы отвернулась сама, и отвернулась настолько надолго, что он сам забыл, кто он, перестал верить в свои корни, в свою идентичность. Стал оборотнем, «украинцем» в самом презренном смысле этого странного (а теперь уже и страшного) слова.
— Ваша книга 2021 года называется «Прекрасней империи». Что может быть прекраснее империи в Вашем понимании?
— Великая русская культура, великая русская литература. Но это и есть империя, в сущности. Точнее, её очевиднейший и главный плод.
— Как Вы относитесь к известной строке Тютчева «Умом Россию не понять…», которая стала почти гимном особого пути? Чем для Вас является Россия сегодня?
— Строка прекрасная, гениальная. Но, конечно же, в Россию можно не только верить. Россия много больше даже нашей веры. А путь у каждой страны особый, но, увы, в текущих реалиях не каждая страна может его себе позволить.
— Переехав в Петербург после 2014 года, Вы сделали свой личный выбор. Поэт должен находиться в эпицентре событий, о которых пишет, или дистанция необходима для творческого осмысления?
— Уехать из Харькова в августе 2014 года было выбором, что называется, между жизнью и смертью. Многие мои коллеги и знакомцы, не успевшие уехать тогда, пропали без вести, были замучены в подвалах «демократической» Украины и т.д. Я мог, наверно, уехать в Донбасс, но в тот момент казалось, что из Петербурга я смогу эффективнее помогать тем, кто остался. Как ни странно теперь это может прозвучать. Но ведь мой фронт остался в Харькове. А потом случились Минские соглашения и всё что с этим связано. Хороших слов об этом у меня нет. Да и вряд ли у кого уже есть. Надеюсь, впрочем, и верю, что Россия ещё вернётся в свой русский Харьков.
— В цикле о Донбассе Вы много пишете о смерти и жертве. В чем, по-Вашему, смысл этой жертвы в XXI веке?
— Я думаю, что эта жертва, принесённая людьми Донбасса, вообще русскими гражданами бывшей Украины, принесла духовное воскресение для России, пробудило всю нашу большую страну от сна смертного. И это необычайно важно.
— Как, на Ваш взгляд, изменилось понятие патриотизма в русском культурном пространстве за последние 10-15 лет?
— Патриотизм всегда был присущ русскому народу, но только после 2014 года это понятие стало по настоящему живым, перестало ассоциироваться с официозом. Донбасс разбудил Россию, как я уже сказал чуть выше. И патриотизм опять стал тем, чем он и должен был быть всегда.
— В 2019 году Вы опубликовали экспериментальную биографическую поэму о войне «Четырнадцатый год». Что для Вас было главным вызовом в работе над такой крупной формой на сложную тему?
— В данном случае экспериментальная форма стала следствием самого материала, темы и сюжета. Первичным было желание не допустить фальши и схематизма большой литературной формы. Хотелось оказаться достойным своей эпохи, которая стремительно менялась прямо на глазах. Поэтому, кстати, вся поэма пронизана библейскими и литургическими цитатами и ассоциациями. Это то, что незримо «держит» повествование, придёт ему культурную глубину даже тогда, когда не считывается на первоначальном уровне.
— Ваши стихи переводились на английский, китайский, испанский и украинский языки. Участвовали ли Вы в процессе перевода?
— В переводах на китайский и английский языки я принимал достаточно деятельное участие, что-то отвергал, с чем-то соглашался. Остальные переводы просто приветствовал.
— Вы — лауреат премии Международного фонда памяти Бориса Чичибабина (2012). Что для Вас значит эта премия, носящая имя известного харьковского поэта?
— Для меня Чичибабин – значимая часть харьковской литературной мифологии, может быть, самая значимая её часть. Наряду с другим замечательным, но, к сожалению, почти забытым сейчас харьковским поэтом тех лет – Владимиром Мотричем. Сама легендарная культурная среда Харькова 60-х и 70-х годов прошлого века, породившая наряду с уже упомянутыми Борисом Чичибабиным и Владимиром Мотричем замечательного русского писателя Юрия Милославского, легендарного Вагрича Бахчаняна, Эдуарда Лимонова, наконец. Но это тема для будущих статей и исследований. И они обязательно будут. Особенно тогда, когда Харьков будет освобождён от захвативших его манкуртов, по недоразумению называющих себя «украинцами».
— Вы много лет были главным редактором поэтического журнала. Как этот опыт повлиял на Ваше собственное творчество? Каким Вы видите современный поэтический ландшафт?
— Опыт редакторства дал мне очень много в восприятии современного литературного процесса. Дал, так сказать, оптику и перспективу. Помог в каком-то смысле увидеть и своё место в этом потоке. Я с некоторым удивлением обнаружил, что поэзия нужна и интересна довольно большому количеству людей. На презентации очередных номеров журнала приходило очень много людей, приходили подлинные читатели, я и сейчас им благодарен. Такое количество людей здесь я видел только на презентациях патриотических сборников, что тоже очень характерно.
— Как Вы относитесь к публичным выступлениям, поэтическим перформансам? Это необходимость или неотъемлемая часть бытования стиха?
— Мне кажется, что поэзия, не прошедшая проверку публичным выступлением, теряет что-то очень важное, сущностное. Я, разумеется, так думал не всегда, и именно опыт журнальной деятельности, с её непременными презентациями, дал мне возможность увидеть и осознать это.
— Чего Вы ждете от читателя своей поэзии? Согласны ли Вы, что стихотворение завершает не автор, а читатель?
— Я жду от читателя некоторого сотрудничества и даже соавторства, живого желания услышать и завершить то, что однажды начал автор. Ведь так и мы читаем великую русскую поэзию наших предшественников. Завершение всего, что я когда-либо написал (и ещё, даст Бог, напишу) – прерогатива читателя, и только его.
— Над чем Вы работаете сейчас? Какие творческие планы на будущее?
— Честно говоря, в последние годы я стараюсь слишком много не планировать. Когда получается написать что-то, на мой взгляд, интересное — я через некоторое время публикую это в сети. Когда-нибудь, может быть, и прорастёт новая книга, но я совсем не тороплюсь. У страны, у нас всех сейчас есть дела поважнее. Все мои мысли, дела и надежды – об этом.
— О чем Вы никогда не напишете стихов?
— Тут я бы совсем не зарекался. Мало ли что ждёт нас в будущем. Есть темы, которые сейчас мне не очень интересны. С другой стороны, я всегда был довольно равнодушен к нарративам и нарочитой сюжетности. А в ткань и музыку стихотворения может попасть что угодно из внешнего мира – если это нужно для бытования самого стихотворения.
— А если говорить не о творчестве, а о простых человеческих ценностях — что, на Ваш взгляд, сегодня важнее всего сохранить и защищать?
— Сейчас, мне кажется, важнее всего то, что всегда было главным для нашего народа, то, что хранит его всю тысячелетнюю историю. Правда, любовь, вера. Ничего не изменилось в этом смысле, да и не должно было измениться. Когда наш народ по каким-то причинам забывал свою истину — приходили беды и испытания. И всё, ценой немалой крови, становилось на своё место.
— Как Вы относитесь к современной школьной программе по литературе, истории? По Вашему мнению, что нужно в ней изменить, добавить или убрать?
— Мне кажется, в современной школьной программе не хватает многих авторов, и вообще многого из великого Русского Ренессанса начала двадцатого века. Ренессанса, который по давнему недоразумению называют Серебряным веком. А ведь это, как говаривала Татьяна Никитична Толстая, главное, что у нас есть.
— Что бы Вы хотели пожелать сегодня всем россиянам: и тем, кто на передовой, и тем, кто работает в тылу, волонтёрам, и просто тем, кто старается жить обычной жизнью в это непростое время?
— Я бы хотел пожелать нам всем, в тылу и на фронте, мужества, терпения и любви. Времена действительно непростые, и вряд ли в обозримом будущем станут проще. Но враг будет непременно разбит, победа будет за нами. С нами Бог. Его правда всегда с нами. И она хранит нас даже тогда, когда мы об этом и не подозреваем.
Мария Коледа
Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.
